АРХИЕПИСКОП НИКОН

ПРАВОСЛАВИЕ И ГРЯДУЩИЕ СУДЬБЫ РОССИИ

 

ОБ УСЛОВНОМ ЯЗЫКЕ

Живем мы в век гласности; казалось бы, при условии гласности, свободы печатного слова, не должно быть неясности, недоговоренности, туманности, если только люди говорящие и пишущие сами ясно сознают, что говорят и пишут. Ведь если мысль не ясно сложилась в голове, то не следует ее и высказывать: к чему туман пускать по ветру? Однако же на деле выходит так, что куда ни посмотри - всюду встретишь эти туманные пятна, недомолвки, тонкие намеки на что-то неопределенное, слова, в которые можно по желанию влагать всякий смысл. Приходится догадываться, что туманными фразами тебе хотят сказать что-то такое, чего по цензурным условиям нельзя сказать прямо. Отсюда выработался особый язык условных выражений, намеков, язык, называемый прямолинейно мыслящими людьми "эзоповским". В этом языке имеются термины, которые означают многое такое, о чем нельзя, неудобно говорить вслух. Десять лет назад пущено было, например, словечко "освободительное движение" и свободно гуляло по газетным столбцам взамен слова хотя и иностранного, но всем понятного - "революция". Таковы же новые слова: "новый режим", "новая эра", кто пишет, тот знает, что надо понимать под этим словом в отношении, например, государственного устройства: это - "конституция"; но в последнее время понемногу взамен "нового режима" нет-нет и проскользнет словечко "наша конституция", - непременно "наша", чтоб отвести глаза цензурным аргусам: у нас-де совсем не то, что разумеют под конституцией в других странах, у нас - "самобытная" конституция, по идее древнерусской Царской Думы. Тут уже и цензор опустит перо с красными чернилами на кончике: нельзя придраться. Подождите еще года два-три: слово "наша" исчезнет и останется только слово "конституция". Можно бы написать целый том - словарь "эзоповского языка", и наши патриоты оказали бы немалую услугу русскому обществу, особенно простым русским людям, если бы взяли на себя труд составления такого словаря и от времени до времени пополняли бы его. Этим они значительно рассеяли бы туман, пускаемый газетами по адресу рядового читателя, не умеющего переводить с эзоповского языка.

Так называемые "либеральные" идеи имеют свойство распространяться подобно эпидемической заразе: сначала они заражают легкомысленную зеленую молодежь, потом, особенно с вступлением этой молодежи в жизнь, заражают интеллигентное общество, далее спускаются в полуинтеллигенцию, в среду деревенских грамотеев, и наконец в народ. То же наблюдается и в отношении тех сторон жизни, к коим соприкасаются эти идеи: сначала они носятся около внутренней политики, разных реформ управления, потом касаются народного образования и воспитания и наконец проникают уже в область церковной жизни, касаясь даже канонов и догматов Церкви. Если Лютер когда-то смело пошел против латинской церкви, сразу поставив вопрос о реформации, то наши маленькие лютеры действуют осторожнее, исподтишка, понемногу, по каплям вливая свои идеи в сознание верующих и прикрываясь мнимою ревностью о благе самой Церкви. Они избирают и такие моменты в государственной жизни, когда все внимание верующих устремлено на тревожные события: так было в недоброй памяти 1905 году, так есть и теперь. Тогда заговорили о необходимости церковных реформ, теперь - то же самое. Тогда пошли в моду "обновленческие идеи", теперь - о "субботничестве канонов", о "раскрепощении церковной жизни от мертвящих ее бюрократических пут", причем предупредительно объясняется, что тут разумеется не светская только власть, но "духовная бюрократия", в которую-де превратилась церковная иерархия. Далее идут обычные либеральные фразы, что Церкви "нужна свобода, нужна, как воздух для легких, без нее жизнь церковная гаснет и замирает", что "церковную жизнь мертвит произвол и неправда чиновников в рясах и клобуках", что наше духовенство есть "крепос